Имкан · довод возможного
: мир, который мог не быть
Почему вообще есть нечто, а не ничто?
حَيٌّ لَا يَمُوتُ، قَيُّومٌ لَا يَنَامُ
Живой, Который не умирает; Самосущий, Который не дремлет.
из калама
نَفْيُ النَّوْمِ مِنْ لَوَازِمِ كَوْنِهِ قَيُّومًا، لِأَنَّ جَمِيعَ الْأَشْيَاءِ قَائِمٌ بِهِ، فَلَوْ يَعْتَرِيهِ النَّوْمُ لَفَسَدَ نِظَامُ الْعَالَمِ
Отрицание сна — следствие того, что Он Каййум: всё сущее держится Им. Если бы Его коснулся сон — расстроился бы порядок мира.
Держащий всё
Аль-Хайй, Живой; аль-Каййум, Самосущий — Тот, Кто стоит Сам и держит всё остальное. прибавляет: Он «не нуждается в Троне и в том, что под ним» — то есть ни в чём сотворённом вообще. Вероучение проводит здесь самую глубокую черту из возможных. По одну сторону — Тот, Чьё бытие не одолжено ни у кого. По другую — всё остальное, существующее не само собой: мир получает бытие, держится в нём — и мог бы не быть.
Это не рассказ о далёком начале. «Каййум» — слово настоящего времени: мир держится сейчас, как звук держится, пока его тянут. Поэтому вопрос здесь — не «что было раньше всего?», а другой, более странный и более глубокий: почему вообще есть нечто, а не ничто? Почему мир есть — вот прямо сейчас?
قُلْ هُوَ اللَّهُ أَحَدٌ، اللَّهُ الصَّمَدُ
Скажи: «Он — Аллах, Единый; Аллах, ас-Самад — Самодостаточный, в Ком нуждается всё».
Довод возможного
отлил этот вопрос в довод — имкан, довод от возможности. Всё в мире — и сам мир целиком — мумкин, возможное: его бытие и небытие равно мыслимы, и в его собственной сути нет ничего, что перевешивало бы чашу к «быть». Но возможное само себя не перевешивает: раз оно есть, бытие дано ему извне. И цепочка возможных, одалживающих бытие друг у друга, не объясняет себя, сколько её ни длить, — как зеркала, отражающие свет, не объясняют света. Должно быть Сущее иного рода — Необходимое, ваджиб аль-вуджуд: бытие не одолжено Ему, а принадлежит. Он — исток всякого «есть».
Этот ход пришёл в калам из фальсафы — арабской философии аристотелевской линии: его отчеканил Ибн Сина. Калам сперва спорил с ним устами аль-Газали — а затем, начиная с ар-Рази, принял довод в свой арсенал рядом с . В матне ат-Тахави его нет — это довод позднего калама, не строка символа веры. У этого довода два свойства, ради которых вокруг него и выстроен весь разговор. Имкан не про вероятность: ему не нужны ни мера, ни «шансы» — только различие возможного и необходимого. И он не про начало во времени: даже безначальный мир — которого вероучение не допускает — нуждался бы в Необходимом. Сила довода в том, что он держит мир сейчас, а не только «тогда».
Внутрисуннитский шов
Два пути к Необходимому
Внутри традиции к Необходимому ведут два пути, и они не совпадают. Ранний калам обеих школ шёл путём худуса: всё возникшее требует Того, Кто дал ему возникнуть, — у мира было начало, значит, есть Начавший; этим путём шёл и сам аль-Матуриди. Поздний калам — начиная с ар-Рази — прибавил имкан: путь не от начала, а от самой возможности; ему не нужен вопрос, было ли у мира начало. Пути устроены по-разному и по-разному уязвимы — традиция держала оба, не сливая их.
и имкан — близнецы, которых не складывают в один: они отвечают на разные вопросы. Такхсис: почему из равно возможных конфигураций осуществилась именно эта? — и ведёт к Избирающему, через волю. Имкан: почему вообще есть что-то возможное, а не ничто? — и ведёт к Необходимому, через само бытие. Сложить их в «один большой довод» значило бы посчитать одно дважды; держать рядом — значит видеть, как два разных вопроса встречаются в одном Ответе.
«Из ничего» — из чего?
С наукой приходит и главное недоразумение. Физика умеет говорить о «вакууме», и вакуум этот — не ничто. Квантовый вакуум — это поля в самом тихом их состоянии: он флуктуирует, прижимает друг к другу пластины (эффект Казимира измерен), несёт энергию, о которой спорят космологи. Когда популярная книга обещает «вселенную из ничего» — из квантовой флуктуации, — слово «ничто» означает там: поля, законы, пространство возможностей. Философ Дэвид Альберт ответил на такую книгу Лоуренса Краусса просто: поля — не ничто; вопрос «откуда сами поля и законы?» остаётся нетронутым.
Преувеличение здесь режет в обе стороны. Атеистическое: «наука объяснила, как нечто возникло из ничего» — нет: она объяснила бы, как одно нечто рождается из другого нечто. И мусульманское: «квантовая флуктуация — это и есть „Будь!“» — тоже нет: приколачивать Кун к одной спорной модели значит ронять вечное вместе с модой. Физика здесь ни за веру и ни против — она просто работает не на том этаже, где стоит вопрос.
Вопрос, который остаётся
Пусть даже физика дойдёт до конца — до единой теории, выводящей всё из одной строки уравнений. Останется вопрос, который сама теория закрыть не может: почему эта строка — исполнена? Уравнения описывают мир, но описание не приводит описанное в бытие: уравнения Максвелла не зажигают ни одной лампы. Стивен Хокинг закончил свою самую знаменитую книгу именно этим недоумением: что вдыхает огонь в уравнения и создаёт Вселенную, которую они описывают?
Это вопрос Лейбница — «почему есть нечто, а не ничто?» — самый старый вопрос метафизики, и наука его не снимает, а заостряет: чем лучше описан мир, тем чище звучит «а почему он есть?». Физика оставляет этот вопрос открытым и сама на него не претендует. На этом открытом месте калам и ставит свой довод — имкан.
Десять миллионов солнц
Омега Центавра — крупнейшее шаровое скопление Млечного Пути: рой из примерно десяти миллионов звёзд в 17 000 световых лет от нас; многие из них старше десяти миллиардов лет. В кадре «Хаббла» — сердцевина роя.
Сколько бы звёзд ни уместилось в кадре — это число. Огромное — не бесконечное; бесконечность не фотографируется.
Одно изумление — два языка
Физик, дойдя до края своей дисциплины, упирается в вопрос «почему есть нечто?». Строгая физика здесь останавливается: это не её этаж. Калам тысячу лет называет мир мумкином — возможным, не обязанным быть. А человека Коран называет факиром — нищим к Аллаху, и калам читает эту нищету широко: как нужду не только в пропитании, но в самом бытии. Изумление одно — «мир не объясняет себя», — но дисциплины разные: одна останавливается перед вопросом, другая отвечает на него доводом и Откровением.
Имкан вообще не о дырах: он работал бы и в мире, где физика закончена и все уравнения сошлись. Нужда возможного в Необходимом — не пробел в знании, а структура самого бытия, как её читает калам. Здесь — лишь созвучие двух языков об одном изумлении; сам довод остался этажом выше.
Кода: бесконечность
К этому залу часто пристёгивают довод: «вечного мира не может быть, потому что бесконечное число прошедших событий неосуществимо». Математика после Кантора спокойно работает с бесконечными множествами: арифметика бесконечного непротиворечива, а знаменитый «отель Гильберта» — бесконечная гостиница, в которой всегда найдётся место ещё одному гостю, — не противоречие, а непривычка. Правда и то, что непротиворечивость понятия — не то же, что осуществимость в мире: можно ли пройти бесконечное прошлое шаг за шагом — философы спорят по сей день. Спор открыт; вера в нём не нуждается: худус стоит на Откровении и своих доводах, а имкан — вовсе не о времени.
А сам Кантор оставил этой коде неожиданный подарок. Создатель теории бесконечного различал трансфинитное — бесконечности, которые математика считает и сравнивает, — и Абсолютное, которое он ставил выше них. Трансфинитное он отдал математике; Абсолютное относил к Богу — его, писал Кантор, можно признать, но нельзя объять познанием. Человек, научивший человечество считать бесконечности, сам провёл черту, которую традиция зовёт : то, что превыше всякой меры, не меряется. Это не больше чем сходство — но пройти мимо него молча было бы расточительством.
يَا أَيُّهَا النَّاسُ أَنتُمُ الْفُقَرَاءُ إِلَى اللَّهِ ۖ وَاللَّهُ هُوَ الْغَنِيُّ الْحَمِيدُ
О люди! Это вы нуждаетесь в Аллахе, а Аллах — Самодостаточный, Достохвальный.